Загородное строительство Парадокс свободы Парадокс удивительный. Ничто не строилось в постперестроечной России столь бурно, как загородные дома. Разве что интерьеры. Но при этом интерьеры довольно быстро набрали форму, а 95 процентов загородных домов оставались типовыми. Казалось бы, частный дом за городом - самая благодатная тема для архитектурной фантазии. Архитектор не скован здесь ни теми ограничениями, которые накладывает город, ни рамками квартиры. Твори, не хочу.
Однако ровно такую же свободу ощущал здесь и заказчик: «Все мое, что хочу, то и ворочу». Одна свобода подрывала другую. По большому счету, архитектура не каждому заказчику нужна. Не только из жадности (интересный дом можно построить и за маленькие деньги), но и за отсутствием мотивации. Конечно, каждому хочется, чтобы его дом был красив и не похож на другие, но представление о красоте и уникальности определяется нашим культурным, жизненным уровнем. А с этим часто бывают проблемы. Загород как альтернатива Впрочем, списывать все на финансы, было бы нечестно. Есть еще и традиция. И тут надо сказать, что, находясь на природе, русский человек в архитектуре вообще не слишком нуждался. Наш ковер - цветочная поляна, наши стены - сосны-великаны. Нам дворцов заманчивые своды не заменят никогда свободы. Именно свободу и символизировала природа. Делала она это с незапамятных времен. Века два назад считалось хорошим тоном удалиться от суеты города, подальше от двора и службы, чтобы предаться вольнодумию, написать что-нибудь обличительное или просто поскучать, пофлиртовать с подругой друга и по пути его пристрелить. Этот сюжет - «удалиться и предаться» - переехал и в советскую жизнь. Загородный дом в СССР - уникальный случай частной жизни, которой наш человек был практически лишен. И только за городом это было возможно: свой дом, свой сад и огород, почти настоящая частная собственность и настоящая частная жизнь. Загородный дом в советской стране имел прочный статус второго дома, в смысле - дома другого, альтернативного городскому. И именно поэтому было совершенно не важно, как он выглядит. Для интеллигенции он был своего рода кухней - но открытой в природу, дарящей иллюзию единения с географией и историей. А для более широких слоев населения дачный участок был символом свободы не духовной, а материальной: тут можно было вырастить картошку. Впрочем, оба этих значения могли благополучно объединяться: интеллигенция картошку тоже ела. А главное, каков бы ни был загородный дом, он в любом случае категорически отличался от стандарта панельной многоэтажки. Архитектура без архитекторов Впрочем, сказать, что советский человек не испытывал никакой потребности в организации пространства и быта загородной жизни, было бы неправдой. Конечно, он ее испытывал. И вкладывал туда всю свою тоску по дизайну (которого в СССР тоже не было), всю свою домовитость, все свои творческие силы, а также все, что можно было унести с работы. Какими шедеврами полнились подмосковные дачи! Ровно то же самое происходило и с архитектурой, которая вся была такой же «вынужденной» - за отсутствием на рынке как товаров, так и материалов. Подобно тому, как отсутствие полноценной жизни сделало Россию самой читающей страной, отсутствие предметного мира сделало ее страной изобретателей и домашних мастеров. Где каждые шесть соток - Абрамцево, каждый ремонт - деконструкция, а каждый Жора-штукатур - Корбюзье. Никакое другое хобби (ни марки, ни футбол, ни выжигание) не позволяло русскому человеку так полно самовыражаться. Это было уникальное по разнообразию и оригинальности явление, равного которому не знала ни одна другая страна. В нем была настоящая поэзия случайности, сюрреалистичности, самобытности. И ее, честно говоря, ужасно жаль. Деревня, усадьба, дача, садово-огородный участок Та загородная жизнь имела два стиля. Была дача и был садово-огородный участок. Иностранцу уловить различие сложно. Но всякий русский человек ясно понимал, что на садово-огородном участке с утра до вечера копают, сеют, полют, поливают, консервируют. Тогда как на даче валяются в гамаке, сидят на террасе, играют в бадминтон и без конца ставят самовар. Еще, конечно, и там, и там купаются, собирают грибы и катаются на велосипедах, но в смысле архитектуры два этих явления четко различаются. Дача - она, как правило, старая, вся в пристройках и надстройках, с обязательной террасой или верандой - очевидным архитектурным излишеством. А садово-огородный участок - это знаменитые 6 соток, где стоит какая-нибудь хибарка, в которой можно только спать, а с утра пораньше надо выползать на участок и работать, работать, работать. Эту оппозицию сформулировал известный дачник А.П. Чехов. Придумав своей пьесе название «Вишневый сад», он долго не мог понять, что в нем не так. И вдруг его озарило: «Не «вишневый», а «вишнёвый»! Вишневый - этот тот, где вишни собирают, он для пользы. А вишнёвый - только для наслаждения!» Однако несмотря на то, что строились дачи как раз на отрезаемых от усадеб кусочках (а может быть, как раз поэтому), элегическое настроение дворянских усадеб перекочевало в дачи. Дачный бум начался в России, как и в Европе, во второй половине XIX века, когда на исторической сцене появился новый класс. Но если в Европе этот класс, названный позже «средним», определил весь ХХ век, то в России естественное развитие общества было прервано 1917 годом. В результате дача, которая могла бы стать неким локусом третьего - демократического - пути, осталась хранителем усадебных традиций. А «народный» садово-огородный участок, где культурное начало сводилось к анекдотам под шашлык, ей противостоял. Именно поэтому в тот момент, когда третий класс получил в России свой второй шанс, объединить дачную культуру и садово-огородную хозяйственность было невозможно. Поэтому архитектура, как область сопряжения двух этих начал, решительно провисла. Как все начиналось Всплеск загородного строительства в начале 90-х был обусловлен идеологическими переменами и курсом на реабилитацию частной собственности. Доходы населения росли, под частную застройку были выделены громадные площади. Правда, по закону дачник имел в своем распоряжении всего 60 кв. метров жилой площади - и ничего из стройматериалов, кроме голицынского кирпича. Тем не менее до 1993 года, пока себестоимость нового дома оставалась раза в два-три ниже, чем стоимость готового коттеджа, в пригородах развернулось бурное строительство. Шло оно, конечно, криво: дома строились в чистом поле, у дорог, безо всякой мысли о пейзаже. Равно как и без заботы о коммуникациях. А потому постоянно случалось, что дом стоит, а жить в нем нельзя: потому что за газ, свет и воду надо заплатить сумму, во много раз превосходящую стоимость самого дома. А уж чего не было вовсе - так это оригинальной архитектуры. В Архитектурном институте строительству частных особняков не учили, и никакого реального опыта за исключением дачного самостроя) ни у кого не было. Но когда в 1992 году «Архитектурная галерея» устроила выставку «Мой дорогой дом», выяснилось, что потенциал у архитекторов есть. Откуда он взялся? В первую очередь - из «бумажной архитектуры». Именно «бумажники» (молодые русские архитекторы, массово побеждавшие на международных концептуальных конкурсах в 80-е годы) обосновали примат персонального начала в архитектуре. И |
